Литературная цензура и проблема становления "русской идеи" в художественно-публицистическом процессе XIX-XX веков

• Автор: Майорова, Ольга Вадимовна
• Шифр специальности: 10.01.01, 10.01.10
• Научная степень: Кандидатская
• Год защиты: 2006
• Место защиты: Краснодар
• Количество страниц: 205 с.

Введение.
Глава 1. Национальная словесность XIX века и государственная цензура к проблеме конфликтного становления русской идеи

1.1. Хомяков и проблема мировоззренческого конфликта в пределах русского православия

1.2. Н.В. Гоголь и проблема сближения художника с официальной концепцией народности

1.3. Страхов и проблема религиозного обоснования русского

традиционализма.

Глава 2. Русский цензор в конфликте свободной словесности и

государственного контроля.

2.1. Цензор и цензура в тематическом пространстве отечественной

словесности.

2.2. Никитенко внутренний конфликт цензора

2.3. В.Н. Бекетов и проблема положительного сотрудничества цензора и
писателя
2.4. Ф.И. Тютчев как цензорпрактик и теоретик цензуры.
Глава 3. Феномен внутреннего преодоления цензуры в русской литературе
XX века
3.1. Роман М. Булгакова Мастер и Маргарита русская идея в контексте духовной альтернативы
3.2. Роман Б. Пастернака русская идея в контексте поэтического христианства.
3.3. Роза мира Д. Андреева русская идея в контексте неотеософской
доктрины.
Заключение.
Примечания.
Библиографический список.
ВВЕДЕНИЕ
Русская идея достаточно устойчивый мировоззренческий комплекс существует в двух основных контекстах, пребывающих в сложных отношениях друг с другом. Вопервых, национальная мысль входит в сферы интересов государства, которое по своей природе не склонно к компромиссам и стремится к известной жесткости и однозначности позиций. Вовторых, национальная идея творится и развивается философами, писателями, подчас литературными критиками, заинтересованными не в устойчивом, малоподвижном законе, а в свободном рассуждении, в отсутствии регламента, сдерживающего полемику. Цензура как общественный институт оказывается посредником между достаточно рискованной мыслью творческих личностей и государственной целесообразностью, порой предстающей в форме внешнего диктата.
Этот тип отношений мы определяем как драматический. В настоящем диссертационном исследовании нет стремления упростить этот сюжет и принять исключительную правду контролирующего государства модель цензура против литературы или интересов свободного творчества модель литература против цензуры. Ушедший XX век наглядно показал, что словесность сфера конфликтов, во многом определяющая для построения той или иной национальногосударственной системы. И здесь важно избежать излишнего пафоса и категорических оценок. Не будем забывать, что необыкновенное цветение литературы и философии в России начала прошлого столетия завершилось катастрофой русского народа, созданием общества, в котором серебряный век уже был невозможен. Стоит помнить и о том, что двадцать лет назад серьезные общественные сдвиги сопровождались невиданным интересом к словесности. Литературные журналы выходили миллионными тиражами. Художественные тексты, такие, как Чевенгур А. Платонова, Собачье сердце М. Булгакова или Плаха
Ч. Айтматова, вызывали массовый интерес, казались рецептом спасения от социальных нестроений. Вскоре последовал распад государства и трагедия
народа, вновь разорванного километрами границ и томами местечковых идеологий. Мы не утверждаем вслед за В.В. Розановым, что Россию убила литература, но если дважды за одно столетие действительно серьезный взлет словесных искусств сопровождался гибелью государства, наверное, стоит задуматься о положительной и отрицательной стороне свободы слова в области литературы.
Стремление поставить проблему соотношения свободы и необходимости в ходе литературного процесса и предопределило композиционную организацию нашего исследования. В первой главе сюжетный центр будет образован тремя крупнейшими фигурами отечественной словесности XIX века Хомяковым, чье имя связано, прежде всего, с философскобогословским обоснованием русской идеи Н.В. Гоголем, который заинтересовал нас как писатель, стремившийся совместить интересы государства и литературы Страховым, сумевшим возвести литературную критику в ранг, значительно превышающий формальные полномочия тех, кто способен нечто говорить о художественных произведениях. Идеи и реальные общественные контакты Хомякова, Гоголя, Страхова позволят рассмотреть научный сюжет, который можно выразить простой формулой от литературы и философии к цензуре. Во второй главе исследования в центре окажется другой тип движения от цензуры к словесности. Именно поэтому организующим началом в этой части работы станут фигуры цензоров Никитенко и В.Н. Бекетова, оказавшихся в сложной нравственной ситуации, когда необходимость контроля за потоком словесности и невозможность оставаться в этом контроле самим собой вступили в противоречие. Ф.И. Тютчев в нашем диссертационном исследовании предстанет не в привычном облике поэта, а как государственный человек, призванный поощрять достойное и отвергать опасное для нравственного состояния русского общества. Наконец, в третьей главе мы обращаемся непосредственно к литературе к роману М. Булгакова Мастер и Маргарита, к роману Б. Пастернака Доктор Живаго, к мистической книге Д. Андреева Роза мира. В завершающей части
диссертации нас будет интересовать вопрос о внутреннем преодолении цензуры, о стремлении художника создать произведение, заведомо обреченное на неизвестность по крайней мере, в первые десятилетия после написания. Возможно, проще и даже логичнее было поставить проблему совершенно конкретной цензурной реакции на указанные произведения, но мы посчитали этот вопрос во многом исчерпанным в науке последних лет, и решили обратиться к противостоянию с цензурой непосредственно на творческом уровне.
Актуальность


Развитие вигизма в российском обществе он прослеживает на протяжении скольких веков, хотя самый существенный толчок к распространению русского вигизма дала, конечно, эпоха Петра I. Впрочем, наш доморощенный вигизм, считает Хомяков, есть следствие исторической и, так сказать, внешней случайности, нисколько не обусловленной нашими внутренними началами общественными или духовными. И именно это выгодно отличает положение России от ситуации в Англии, где торжество вигизма почти неизбежно. Подобные рассуждения вызвали у цензора мгновенную антипатию, так что он и не стал вчитываться в неудобопонятные обороты. Англия. К этому по сути сводится все содержание цензурной критики. И если по первому ее пункту очевидно, что цензор просто ошибся, сама ошибка его достаточно красноречива. Он не увидел у Хомякова развернутого сравнения русского и английского типов вигизма, зато обратил внимание на предшествующую анализу фразу о том, что о первый взгляд Россия находится в несравненно более трудном положении, чем Англия, фразу, смысл которой опровергает затем сам автор с. По тому недоброжелательному тону, каким проникнут весь этот отчет, создается впечатление, что как бы ни сравнивал Хомяков Россию с какойлибо другой страной, перед цензором он все равно окажется не прав. Автору, жалеющему избежать неприятностей от цензуры, вообще не стоило бы сравнивать Россию с чем бы то ни было. Ведь основания нашего православия и самодержавия непреложны. Самая народность, наиболее выказывающаяся в религиозных и государственных началах, вместе с языком и обычаями, утешительна для добросовестного мыслителя. Хомяков решился заговорить о болезни, о беде русского общества. Это сущая клевета и злой протест Западу на себя самих, возмущается цензор. По мнению Хомякова, здоровое развитие народа складывается из двух сил. Одна из них сила общественная, сила жизни, самобытно развивающейся из своих начал, из своих органических основ. Другая сознательная, разумная сила личностей, она сама по себе ничего не создает, но не позволяет общему развитию перейти в слепоту мертвенного инстинкта или вдаваться в безрассудную односторонность. Обе силы необходимы, и если прервана их связь, раздор и борьба с. Резкое возражение цензуры вызвало и то, как Хомяков позволил себе отозваться о великом преобразителе нашем. В фразе Как бы строго ни судила его будущая история и бесспорно, много тяжелых обвинений падет на его память, она признает, что направление, которого он был представителем, не было совершенно неправым с. Хомякова, взятое в скобки. Разве все, совершающееся перед нашими глазами, не продолжение дел Петра I вопрошает государственный чиновник. Разве и реформа вылилась не из исторической потребности Руси. Если это справедливо, то подобные обвинения Великого Самодержца ненавистны. Да в томто и дело, что и петровские реформы, и европейские революции, и духовная драма раскола Запада на латинство и протестантство все это, по мнению Хомякова, тем или иным образом оказалось неизбежно, пришло к своему развитию в силу логики истории. Но если цензор не хочет заметить слов о доле правды в протесте Петра, то, переключаясь на замечания автора о современных европейских событиях, всерьез находит, что для большинства читателей рассуждения Хомякова могут показаться ужасающими, как оправдание всех взрывов и насилий Запада. Цензора не способны умолить ни последовательная критика основ запад ной культуры, которую проводит Хомяков в этой, как и в других статьях, ни явная убежденность автора, что вечная истина первобытного христианства явлена в своей полноте лишь православием. Хомяков только заслужит этим определение непризванного защитника древней Руси. Что же касается вопроса об историческом призвании России, Хомяков считал как бы ни было тревожно современное положение его родины, именно в ней скрыты силы, способные преобразить мир. И свою статью он завершал следующей мыслыо История призывает Россию стать впереди всемирного просвещения она дает ей на это право за всесторонность и полноту ее начал, а право, данное историею народу, есть обязанность, налагаемая на каждого из его членов с. Посылая графине А. Д. Блуловой рукописи двух последних статей.